Это было мое последнее школьное лето, и нелегкая комсомольская судьба забросила нас с друзьями в совершенно блатной трудовой лагерь, базирующийся на черноморском побережье в городе-герое Новороссийске. Лагерь назывался вполне по-идиотски — «Оптимист».

Как мы туда попали – это отдельная смешная история. Как и все такого типа лагеря, он предназначался для ударников учебы, поведения и предполагал недюжинные успехи на общественном поприще. Мы брали учебой, со всем остальным из вышеперечисленного были определенные трудности. Т.е. наше поведение было отвратительным, а на общественные нагрузки мы просто забивали. Классуха умела с нами справляться, хоть ей и было всего 23 года. Лишнего от нас не требовала: поняла что это бесполезно. Если мы вели себя плохо, срывали уроки ненавистной физички, или кто-то из ее многочисленных поклонников палил нас в каком-нибудь сомнительном заведении, она нас просто била. Ей-богу, запирала всех пятерых в кабинете, брала резиновую скакалку и гоняла, пока мы не вышибали двери с криками «дура!» За «дуру» она потом еще добавляла, а мы чинили двери. Зато мы вытаскивали ей все городские олимпиады по любым предметам, хочешь – химию с биологией (ее профиль), хочешь – математику или литературу, и классуха знала, что если что – мы не подведем. До сих пор удивляюсь, глядя на стопку своих дипломов и грамот.

Я так долго рассказываю, чтобы вы поняли, что в комсомольско-трудовой лагерь для ботаников нас нельзя было брать ни в коем случае. Тем не менее, классная дала нам рекомендацию, сказав, что такой шанс побывать в раю бывает не у каждого…и что она надеется, что мы…, а если мы подведем, то она нас…и все в том же духе.
В общем кони стояли взнузданы, пушки заряжены, а нам предстояла ознакомительная встреча с будущей воспитательницей.
Ирина Петровна оказалась милой тихой женщиной 34 лет, преподавала что-то типа истории, что, впрочем, неважно для моего рассказа. Она впечатлилась нашими аттестатами, а мы, проинструктированные классухой, вели себя тихо, как овцы: не отпускали шуточек, не ржали дебильно и вообще всячески соответствовали возложенной на нас миссии «поддержать честь». Проканало, короче, нас взяли.

Представьте теперь, каково было удивление нашей Ирины, когда эти милые парни оказались просто демонами во плоти. Поскольку это было наше первое и последнее в жизни лето не в спортивном, а в гражданском лагере без тренеров, режима, изматывающих тренировок, зарядок, сборов и прочего, то у нас совсем оторвало башни.
Во-первых, мы категорически отказались вставать на утреннюю зарядку и спали до завтрака.
Во-вторых, мы косили от работы на полях Родины и делали это настолько умело, что нас и упрекнуть было не в чем: мы непрерывно «болели» отитом (он практически неопровержим без хорошего обследования, и врачиха от греха выписывала нам освобождение от работ) и умудрились получить самую маленькую в истории «Оптимиста» зарплату, о чем с какой-то даже гордостью сказала нам бухгалтерша. И это в то время, как остальные старшеклассники приезжали заработать себе на дурацкий мопед или магнитофон!
В-третьих, мы избегали участия в комсомольско-лагерных мистериях а-ля Рифеншталь: во всех этих линейках, построениях и других стадных игрищах и демонстрациях единения всех со всеми.
В-четвертых, мы сдружились с такими же придурками типа нас из соседних отрядов, знакомых нам еще по спорту: несколько хоккеистов и борцов. Всего нас набралось человек двадцать, мы имели непрерывные проблемы с местными и решали их, разумеется, не разговорами.

Ирина Петровна была в отчаянии. Она ненавидела нас, нашу классуху, которая так ее подставила, и вообще всех на свете. Тогда Ирина казалась мне пожилой занудой. Это теперь я понимаю, что она была молодой одинокой женщиной, даже симпатичной, и ей тоже хотелось взять от этих шестидесяти дней на море что-то помимо возни с малолетними ублюдками. Это был и ее шанс в раю, да еще и оплачиваемый государством.

Со временем, как ни странно, мы пришли с ней к взаимопониманию. Это сначала все педагоги горели энтузиазмом и делали вид, что приехали на море поработать. А потом в лагере воцарились раблезианские нравы, инструктор по плаванию (тот еще жирдяй, скажу я вам, здорово нас, ватерполистов, посмешил своими деревенскими саженками), музрук и еще пара каких-то блатных упырей мужеска полу из педсостава волочились за всеми, кто представлял интерес. Те, кто представлял интерес, были не против. Наша Ирочка во всем этом не участвовала, поэтому оказалась как бы изгоем.
Как мы об этом узнали?
Дело в том, что на всей территории лагеря только у нас было укромное место для курения. Наш барак крыльцом мужской палаты упирался в двухметровый забор. Вдоль забора стояли высоченные фонари, которыми можно было бы зону освещать, наверное. Лампы в них мы побили сразу по прибытию. Их попытались поменять, но мы побили снова. Виноватых педагоги не нашли, плюнули на это дело, и вокруг нашей половины барака с тех пор стояла непроглядная темень, в которой собиралась наша банда. К нам приходили девчонки, тут мы курили, играли на гитаре, ели и попивали молодое домашнее винцо. Даже злобная директриса не рисковала появляться здесь.
И как-то раз после очередного педсовета пришла заплаканная Ирина Петровна, села, попросила сигаретку, чем уже немало нас удивила, и начала жаловаться на жизнь. Директриса, «сучка нетраханная», ее достала своими придирками, в лагере творится черт-те-что, какие-то шушуканья, слежка, стукачество процветает, да еще мы, раздолбаи, ее подводим вечно.
Не то, чтобы мы ее пожалели сильно, но в нас Ирина нашла то самое понимание неформальное, наверное. Ведь у нее не было больше никого, кому бы она могла рассказать такое, а мы ее воспитанниками так и не стали (да и поздно нас было воспитывать), зато могли стать друзьями, равными. Именно так в свое время сделала наша гениальная классуха: она просто с нами подружилась.

С того разговора Ирочка сильно изменилась: она подзабила на некоторые вещи, слегка расслабилась, плюнула на наше поведение. И перестала входить к нам в палату, как в клетку с тиграми, а заходила запросто, поболтать, попенять на что-то, покурить посидеть. Она начала получать от жизни удовольствие, а не только геморрой! Мы, в свою очередь, отвечали ей доверием и «в случае чего не подводили», как обычно)
А еще через некоторое время Ирочка обзавелась каким-то городским ухажером, который ей представился «капитаном дальнего плавания». Поскольку мы имели неформальные отношения еще с парочкой сменных воспитательниц, то знали, что с «капитаном» знакома не только Ирина Петровна. Не знаю, были ли это разные капитаны, или один и тот же, но факт остается фактом – у нескольких педагогинь появились карманные календарики «Совморфлот», очень красивые, надо сказать. Эх, женщины-женщины! Как же немного вам надо) Напялил тельняшку, подарил календарик, и вы счастливы. Скорей всего это был портовый грузчик. Я и сам, помнится, гнал какой-то девице про свою яхту в Сочи)

Как бы то ни было, наша воспиталка была счастлива.

Стояла кромешная августовская черноморская ночь, мы лежали с лучшим другом Витькой на соседних кроватях, жгли свечи, курили, болтали потихоньку и ждали подруг. У двери раздалось легкое поскребывание, и в палату тихонько прокралась Ирина Петровна. Мы на всякий случай прикинулись спящими. Она подошла к Витьке и тронула за плечо: — Витя! – чуть громче, — Витя!
Витька сделал вид, что проснулся только что. Ирина что-то шепнула ему на ухо, он встал, и они вышли вместе. Минуту посидели на крыльце, покурили (я видел силуэты сквозь занавеску веранды), затем исчезли из поля моего зрения. Спустя пол-минуты раздался страшный грохот, приглушенный вскрик, затем все замерло. «Господи! Он ее убил что ли?!» – подумал я. Витька появился на пороге, корчась от смеха, хорошо, что все пацаны спали уже. Что же произошло?
Оказывается, Ирочка решила выбраться в город на свидание к своему моряку, но поскольку сегодня было ее дежурство, то выйти легально с территории не могла. Тогда она решила перелезть через забор. Напомню, его высота – метра два, штакетины заканчивались довольно острыми треугольниками, рост Ирины – не более 160 сантиметров. Она пришла к нам, чтобы попросить Витьку, как самого здорового, подсадить ее на этот забор.
Как взбирается на преграду мужчина? Он хватается руками, вытягивает туловище и опирается грудью – пол-дела сделано, дальше легче.
А что делает женщина, в данном случае – наша воспитательница? Она зачем-то на этот забор садится! Причем верхом! То есть одна ее нога с той уже стороны, а вторая еще здесь. При этом она подпирается снизу руками, т.к. боится сесть жопой на острые колышки. Попробуйте представьте себе это, и вы поймете, что ситуация безвыходная. Вот сидит Ирочка на заборе и понимает, что она ни туда, ни сюда дернуться не может, поэтому просит: «Витя, помоги!» Витя и помог. Он взял, и ту ее ногу, которая с этой стороны, толкнул вверх. Ирина рухнула наружу, как колода.
А теперь вообразите, куда она упала. Мы ведь весь мусор: бычки, недоеденные помидоры какие-то, огрызки, консервные банки – все это выбрасывали прямо за забор! Там такая помойка была! А Ирина? В белоснежных брючках, игривой блузочке, призванной поразить дальнекапитанское воображение, в босоножках на шпильке – во всей красе угодила прямо туда! И смех, и грех!

Вернулась. Переоделась. И вышла просто через главные ворота, внаглую. Что интересно – никто ее не заметил и не остановил. Чего сразу так не пошла?)))